«Париж дал мне профессию. Россия — меня саму» — эксклюзивное интервью с топ-моделью Ксенией Патрушевой

Это интервью родилось не в редакции и не по заранее придуманному плану. Главный редактор getcelebrity.com Андрей Заруев встретился с Ксенией Патрушевой — своей подругой и одноклассницей по Южно-Сахалинску — на премьере спектакля «СиринЪ» в Доме-музее Чехова, который он продюсирует. Ксения специально приехала на премьеру из Петербурга, а после они продолжили вечер за ужином в уютном кафе «Юг 22» на Большой Никитской. Разговор, начавшийся как встреча старых знакомых, постепенно превратился в большое и очень личное интервью — о Париже, возвращении в Россию, материнстве, силе и новой точке сборки жизни.

Ксения Патрушева — из тех женщин, чья биография не укладывается в привычную формулу «успеха». Париж, мода, бьюти-съёмки, высокая индустрия, а затем — резкий поворот: возвращение в Россию, кухня, кондитерское искусство, рождение ребёнка с аутизмом, новая система координат и совсем другой разговор о счастье, силе и будущем.

О Париже и начале карьеры

— Ксения, если смотреть на вашу жизнь со стороны, кажется, что у вас был готовый «идеальный сценарий»: Париж, карьера, индустрия красоты, известные бренды. В какой момент вы поняли, что этот сценарий — не окончательный?

— Наверное, в тот момент, когда внешне всё выглядело правильно, а внутри уже не было прежнего ощущения движения. Париж очень многое мне дал. Это была огромная школа — дисциплины, вкуса, внутренней собранности. Там нельзя быть рыхлой ни в работе, ни в мышлении. Ты всё время должна соответствовать очень высокой планке.

Но в какой-то момент я поняла, что можно жить в красивой картинке и при этом всё сильнее отдаляться от самой себя. У меня была профессия, узнаваемость в своей нише, стабильная работа, понятный ритм. И всё же внутри росло чувство, что моя жизнь должна быть больше, чем просто удачно сложившаяся карьера.

— В исходной истории ваш вход в модельный бизнес почти похож на случайность. Такое бывает только в кино — или действительно одна встреча может изменить всю жизнь?

— В моём случае именно так и произошло. Я пришла на съёмку просто поддержать подругу, а дальше события начали разворачиваться очень быстро. Меня заметили, появились первые фотографии, потом знакомство, потом агентство, потом Париж. В молодости такие повороты кажутся естественными: ты не успеваешь испугаться, потому что всё происходит на скорости.

Но сейчас я понимаю: случайность — это только первый толчок. Дальше всё решает характер. В красивой индустрии очень быстро становится ясно, кто пришёл на пару кадров, а кто способен выдерживать нагрузку, конкуренцию, одиночество и постоянную необходимость быть в форме — не только физической, но и внутренней.

— Вы прожили во Франции почти одиннадцать лет. Что Париж сделал с вами как с человеком?

— Он меня собрал. Научил не ждать, что кто-то создаст тебе жизнь. В Париже ты быстро понимаешь: никто не будет тебя спасать, уговаривать, подстраховывать. Либо ты строишь себя сам, либо растворяешься.

С другой стороны, Париж очень обостряет чувство формы. Там значение имеет всё: свет, интонация, ткань, пауза, выражение лица, жест. И мне кажется, что это ощущение нюанса потом осталось со мной уже навсегда. Просто позже оно ушло из фотографии и подиума — в еду, в вкус, в подачу, в атмосферу.

Beauty girl из Парижа

— У вас была устойчивая позиция именно в beauty-съёмках. Почему так сложилось?

— Наверное, у меня было то лицо, которое хорошо работало именно в этой эстетике. В Париже за мной закрепилась репутация beauty girl. Это особый мир. В нём нет хаоса и случайности, которые иногда романтизируют в моде. Там всё выверено до миллиметра: свет, кожа, текстура, взгляд, угол головы. Это очень тонкая работа.

И, наверное, мне именно эта точность всегда была близка. Я не была человеком бесконечного подиумного кочевья. Мне нравилось строить свою нишу — не шумную, а устойчивую.

Возвращение в Россию

— И всё же вы вернулись. Почему? Почему человек, у которого «всё было» в Париже, однажды выбирает Россию?

— Потому что «всё» — это очень обманчивое слово. Иногда у тебя действительно есть почти всё, что принято считать доказательством успеха, но нет ощущения дома. Нет чувства, что твоя жизнь здесь укоренена.

Возвращение в Россию для меня не было жестом отрицания Парижа. Это было не «против», а «за». За возможность жить ближе к своим корням, к своему языку, к своей семье, к тому будущему, которое я хотела строить уже не как модель, а как человек. Мне стало важно не просто работать, а жить по-настоящему, проживать жизнь целиком, а не только её красивую часть.

Кроме того, Россия для меня — это пространство живой энергии. Здесь всё жёстче, иногда сложнее, но и честнее. Здесь меньше декоративности и больше настоящего. А в какой-то момент именно это становится важнее комфорта.

От моды к кондитерскому искусству

— После Парижа вы неожиданно пошли учиться кулинарии. Это выглядело как побег из одной эстетики в другую?

— Нет, скорее как естественное продолжение. Люди часто думают, что мода и гастрономия — это разные миры. А я вижу между ними очень много общего. И там, и там есть композиция, нюанс, чувство материала, работа с впечатлением. Только в одном случае ты создаёшь образ, а в другом — вкус и эмоциональную память.

Я действительно думала шире, о ресторане, о кухне, о полноценном гастрономическом проекте. Но жизнь довольно быстро показала, что мои отношения с едой будут развиваться по своему сценарию. В какой-то момент меня сильнее увлекло кондитерское искусство. В десертах очень много точности, почти ювелирности. И это мне близко.

— Что вас особенно зацепило в десертах?

— В них есть одновременно строгость и нежность. Десерт не терпит приблизительности, но при этом он должен вызывать чувство. Это не просто «сладкое». Это настроение, воспоминание, иногда почти терапия.

Мне вообще кажется, что десерт — это очень честный жанр. Он не может быть убедительным наполовину. Либо в нём есть идея, вкус, мера, характер, либо это просто красивая вещь без души. И мне всегда хотелось делать не просто красиво, а осмысленно.

Материнство и новые координаты

— Потом в вашей жизни случилась, наверное, самая сильная переоценка всего — материнство.

— Да. И материнство в моём случае очень быстро перестало быть абстрактной красивой темой. Оно стало реальностью, в которой нужно не позировать, а выдерживать. Когда у тебя появляется ребёнок, ты вообще начинаешь по-другому смотреть на себя, на время, на амбиции. А когда ты узнаёшь, что у ребёнка аутизм, это меняет тебя ещё глубже.

Ты перестаёшь жить в категориях внешнего впечатления. Тебя начинает волновать совсем другое: как помочь, как понять, как не упустить, как выстроить день, как найти силы, как научиться видеть не диагноз, а человека.

— Вы сказали очень важную вещь: с рождения ребёнка вы занимаетесь изучением проблем детского аутизма. Что это значит на практике?

— Это значит, что я не хотела быть просто испуганной матерью, которая живёт от тревоги к тревоге. Мне было важно разбираться. Читать, наблюдать, разговаривать со специалистами, видеть закономерности, изучать проблемы детского аутизма, учиться понимать реакции своего ребёнка, его темп, его особенности, его язык.

Когда ты сталкиваешься с такой историей, очень быстро понимаешь, что поверхностность здесь невозможна. Ты либо входишь в это по-настоящему, либо всё время живёшь в ощущении беспомощности. А я не хотела быть беспомощной. Мне было важно стать для своего ребёнка опорой.

— Насколько тяжело проходить этот путь одной?

— Очень тяжело. И здесь не хочется ничего приукрашивать. Когда ты сама растишь ребёнка, сама отвечаешь за быт, за здоровье, за развитие, за деньги, за своё внутреннее состояние, — у тебя нет роскоши развалиться. Даже если очень хочется.

Но в этом есть и другая сторона. Ты становишься честнее. Сбрасываешь всё лишнее. Начинаешь лучше понимать свои реальные силы и реальные границы. И постепенно обнаруживаешь, что в тебе гораздо больше выносливости, чем ты думала.

Новое определение успеха

— Что в такие периоды происходит с представлением об успехе?

— Оно полностью меняется. Раньше успех мог ассоциироваться с проектами, контрактами, статусом, географией. Сейчас успех для меня — это когда мой ребёнок делает шаг вперёд. Когда я вижу, что он лучше чувствует мир, лучше взаимодействует, спокойнее, увереннее. Когда я сама не ломаюсь, а продолжаю жить, работать, строить, любить.

Мне кажется, вообще после серьёзных жизненных испытаний человек перестаёт верить в глянцевые определения успеха. Успех — это не картинка. Это способность не предать жизнь, когда она перестаёт быть удобной.

— У вас был опыт мастер-классов для особенных детей. Это разовая история или направление, которое вы хотите развивать дальше?

— Мне бы очень хотелось это развивать. Потому что я увидела, как еда и процесс создания чего-то руками работают как язык контакта. Иногда через вкус, текстуру, форму, повторяющееся действие ребёнок включается в мир легче, чем через прямые слова и требования.

Мне кажется, за этим большое будущее — не только как у благотворительного жеста, а как у полноценной осмысленной практики. Инклюзия вообще должна перестать быть красивым словом для отчётов. Она должна становиться частью реальной городской жизни.

Будущее: десертный проект с душой

— Каким вы видите своё дело сегодня? Это просто производство десертов или уже нечто большее?

— Мне точно неинтересно делать «ещё один симпатичный десертный проект». Мне хочется, чтобы у моего дела был характер и внутренняя история. Чтобы это были десерты, за которыми чувствуется вкус, память, внимание к деталям и человеческий опыт.

Мне близка идея небольшого, очень качественного проекта в Петербурге — может быть, сначала камерного. Без лишней суеты, но с сильной идентичностью. Плюс мне интересны коллаборации, pop-up форматы, работа с кафе, событиями, брендами. И, возможно, позже — образовательная или социальная часть, связанная с детьми и мамами, которые проходят сложный путь и хотят не просто выживать, а возвращать себе ощущение жизни.

— То есть у проекта может быть и социальное измерение?

— Обязательно. Я пока не хочу говорить слишком громкими словами, но мне действительно важно, чтобы дело не существовало в вакууме. Когда ты сам проходишь через сильную личную трансформацию, тебе уже недостаточно просто продавать продукт. Хочется, чтобы в нём было что-то ещё — поддержка, смысл, человеческое тепло.

Возможно, это будут специальные программы, мастер-классы, коллаборации с фондами или центрами. Возможно, проекты для женщин, которые заново собирают себя после тяжёлых жизненных перемен. Я пока аккуратно к этому отношусь, но точно чувствую, что мой путь не только про еду.

Парижская точность и русская глубина

— Что сегодня вам ближе: парижская точность или русская глубина?

— Мне кажется, во мне теперь есть и то, и другое. Париж научил меня качеству, форме, профессиональной требовательности. Россия вернула мне глубину, живое чувство, право быть неидеальной, но настоящей.

И, наверное, только сейчас я начинаю по-настоящему соединять эти две части в себе. Раньше я всё время была либо в движении, либо в борьбе, либо в адаптации. Сейчас появляется шанс не просто выживать в обстоятельствах, а наконец строить что-то своё — из собственного опыта, собственной боли, собственной красоты.

— И последний вопрос. Если бы вам сегодня нужно было в одной фразе объяснить, о чём ваша история, что бы вы сказали?

— О том, что жизнь никогда не обязана идти по прямой. Иногда самые важные повороты выглядят как потеря, как отказ, как пауза, как вынужденное замедление. А потом оказывается, что именно там человек и встречает себя настоящего.

---