Ксения Патрушева: Париж дал карьеру, Россия вернула мне меня

Главный редактор GetCelebrity.com Андрей Заруев знает Ксению Патрушеву задолго до Парижа, международных съёмок и взрослой жизни — ещё со школы в Южно-Сахалинске. Спустя годы они встретились в Москве на премьере спектакля «СиринЪ». Ксения специально приехала из Петербурга, и разговор, начавшийся как встреча старых друзей, продолжился уже за ужином. Без заранее составленного списка вопросов, но с той степенью доверия, которая возможна только между людьми, знающими друг друга почти всю жизнь.

В биографии Ксении действительно хватает внешне кинематографичных поворотов: Московский институт печати, случайная съёмка, модельное агентство, почти одиннадцать лет во Франции, работа в beauty-индустрии, возвращение в Россию, учёба на шеф-повара, кондитерское искусство, материнство. Но сама она говорит об этом без желания превратить свою жизнь в легенду. Для неё важнее не то, насколько красиво выглядит маршрут со стороны, а то, кем приходится становиться внутри каждого нового обстоятельства.

О Париже и начале карьеры

— Мы знакомы со школы. Когда я смотрю на тебя сегодня, мне кажется, что изменилось почти всё: страна, профессия, ритм жизни. А что в тебя осталось прежним?

— Наверное, привычка не ждать, пока кто-то решит за меня. В детстве это выглядело просто как характер, иногда не самый удобный. Позже оказалось, что без него я бы не выдержала ни переезда, ни модельной работы, ни возвращения, ни того, что случилось потом. Я могу долго сомневаться, уставать, откладывать решение, но в какой-то момент всё равно собираюсь и начинаю действовать.

— В модельный бизнес вы попали почти случайно. Что произошло?

— Я пришла на съёмку поддержать подругу. Никакого плана стать моделью у меня не было. Меня заметили, появились фотографии, затем знакомство с агентством Madison и предложение ехать в Париж. Всё развивалось так быстро, что я не успела превратить это в большую мечту и поэтому, наверное, не успела испугаться.

— Переезд в Париж сегодня часто описывают как сказку. Для тебя это было похоже на сказку?

— Только в самом начале, когда всё новое и ты ещё смотришь на город глазами человека, который приехал ненадолго. Потом начинается работа. Париж быстро снимает романтический слой. Нужно быть собранной, пунктуальной, готовой к отказам, к одиночеству, к тому, что никто не обязан объяснять тебе правила. Ты либо учишься очень быстро, либо выпадаешь из процесса.

— Что оказалось самым трудным?

— Не конкуренция сама по себе, а постоянная необходимость сохранять устойчивость. В этой профессии слишком многое зависит не только от тебя: от типа лица, задачи клиента, света, настроения команды, момента. Сегодня ты подходишь, завтра — нет. Если каждый отказ воспринимать как оценку собственной ценности, долго не продержишься.

Beauty girl из Парижа

— Ты работала преимущественно в beauty-съёмках. Почему именно это направление стало вашим?

— В Париже за мной довольно быстро закрепился типаж beauty girl. Для таких съёмок важна не только внешность. Там всё строится на точности: кожа, поворот головы, взгляд, работа со светом, почти незаметное движение. Мне это было близко. Я не очень любила хаос ради эффекта. Мне нравилось, когда за красивым кадром стоит дисциплина.

— В твоей биографии называются Helena Rubinstein, Chanel, Guerlain, Cartier. Как вы сами воспринимали работу рядом с такими именами?

— Внутри индустрии громкое имя быстро перестаёт быть только громким именем. Для тебя это рабочий день, команда, конкретная задача и ответственность не подвести. Конечно, я понимала масштаб брендов и была благодарна за эти возможности. Но сильнее всего запоминается не логотип, а люди, с которыми ты работаешь, и момент, когда понимаешь: ты действительно соответствуешь этому уровню.

Возвращение в Россию

— Почти одиннадцать лет во Франции — это уже не эпизод, а большая часть жизни. Почему вы всё-таки вернулись?

— Потому что однажды стало ясно: профессиональная жизнь сложилась, а ощущение собственной жизни стало слабее. Это не было разочарованием в Париже. Я не уезжала «из плохого места». Скорее, я почувствовала, что дальше повторяю уже освоенный маршрут. Мне хотелось другого масштаба — не внешнего, а личного.

— Был конкретный момент, когда решение стало окончательным?

— Такие решения редко принимаются в одну минуту. Сначала появляется усталость, потом мысль, которую ты от себя отгоняешь, затем начинаешь примерять другую жизнь. И однажды понимаешь, что внутренне уже уехала. Остаётся только сделать это физически.

— Ты не боялись потерять профессию, статус, привычную среду?

— Боялась. Возвращение не означает, что человек ничего не теряет. Я теряла понятный ритм, связи, профессиональную идентичность. Но оставаться только потому, что страшно начать заново, для меня было бы ещё тяжелее.

От моды к кондитерскому искусству

— После Парижа вы пошли учиться на шеф-повара. Почему кухня?

— Мне всегда было близко всё, где есть форма, композиция и точность. На съёмке ты работаешь с образом, на кухне — со вкусом, температурой, текстурой, подачей. Это другой материал, но очень похожее внимание к детали. Мне хотелось получить настоящую профессию, а не просто красивое увлечение.

— Почему затем вы сосредоточились именно на десертах?

— Десерт требует почти ювелирной дисциплины. Там сложно спрятать приблизительность. Ошибка в пропорции или температуре меняет всё. При этом хороший десерт не должен быть только технически правильным. Он должен вызывать чувство. Вот это соединение точности и эмоции мне особенно интересно.

— Ты думали о собственном ресторане?

— Да, мысли были гораздо масштабнее. Но жизнь не всегда развивается в той последовательности, которую мы себе придумали. В какой-то момент стало понятно, что большой ресторанный проект сейчас не соответствует моей реальности. Это не значит, что идея исчезла. Она просто стала другой — более камерной и честной по отношению к моим возможностям.

Материнство и новые координаты

— Материнство полностью изменило эту реальность?

— Да. После рождения сына профессиональные планы отошли на второй план. А когда стало понятно, что у ребёнка аутизм, изменился не только график. Изменилась система приоритетов. Ты начинаешь иначе относиться ко времени, к ответственности, к собственным силам.

— Что было самым тяжёлым в тот период?

— Неопределённость. Когда ты не понимаешь, что будет дальше, правильно ли действуешь, чего ожидать, кому доверять. Я не хотела жить только в тревоге, поэтому начала много читать, разговаривать со специалистами, наблюдать за сыном, учиться понимать его реакции и темп.

— Ты сознательно говоришь о диагнозе публично. Где для тебя проходит граница между откровенностью и приватностью ребёнка?

— Это очень важная граница. Я могу говорить о собственном опыте матери, о своих чувствах, о том, чему мне пришлось научиться. Но история моего сына принадлежит не только мне. Поэтому я стараюсь не превращать его жизнь в публичный материал и не рассказывать то, что однажды может причинить ему дискомфорт.

— Что вы поняли о себе за эти годы?

— Что человек способен выдержать больше, чем ему кажется, но это не делает его бесконечным. Я долго жила в режиме, где нельзя остановиться. Потом пришлось учиться замечать собственную усталость и не считать просьбу о помощи слабостью.

Новое определение успеха

— Насколько изменилось ваше отношение к успеху?

— Очень сильно. Раньше успех был связан с профессией, контрактами, возможностью жить в разных странах. Сейчас он гораздо конкретнее. Это развитие сына. Спокойный день. Работа, которую я смогла сделать хорошо. Возможность не только справляться, но и иногда радоваться. Такие вещи со стороны могут казаться маленькими, но для меня они имеют реальный вес.

— У тебя был опыт кулинарных мастер-классов для детей с особенностями развития. Что вы увидели?

— Я увидела, что процесс приготовления еды может становиться способом контакта. Повторяющиеся действия, понятная последовательность, текстуры, запахи, возможность сделать что-то своими руками — всё это иногда помогает ребёнку включиться в процесс без лишнего давления. Я не называю это терапией и не претендую на роль специалиста. Для меня это был практический опыт и важное наблюдение.

— Ты хочешь продолжить это направление?

— Да, но без громких обещаний. Сначала нужно понять формат, партнёров, ответственность, условия, в которых это действительно будет полезно детям и родителям. Мне не хочется использовать тему инклюзии как красивую упаковку для бизнеса.

Будущее: десертный проект с душой

— Каким вы видите собственный проект сейчас?

— Небольшим, качественным и узнаваемым. Мне близок Петербург, камерный формат, работа с кафе, событиями, брендами, возможно, pop-up проекты. Я хочу сначала сделать продукт, за который не придётся оправдываться: выстроить вкус, качество, подачу, производственный процесс. А уже потом добавлять всё остальное.

— То есть социальная часть не должна заменять сам продукт?

— Конечно. Смысл не оправдывает плохую работу. Если это десертный проект, он прежде всего должен быть профессиональным. Социальное направление может появиться рядом — как продолжение моего опыта, но не как способ отвлечь внимание от качества.

Парижская точность и русская глубина

— После стольких разных жизней — модель, ученица кулинарной школы, кондитер, мама — какая из этих ролей сегодня главная?

— Я больше не хочу выбирать одну. Раньше казалось, что новая жизнь должна обязательно отменить предыдущую. Сейчас я понимаю, что всё это может существовать вместе. Париж дал мне профессиональную дисциплину. Кухня — другой способ создавать. Материнство заставило стать внимательнее и честнее. Из этого и складываюсь я сегодняшняя.

— Ты жалеешь о чём-нибудь?

— Конечно. Было бы странно прожить столько лет и ни о чём не пожалеть. Есть решения, которые я сегодня приняла бы иначе, есть потерянное время, есть проекты, которые не состоялись. Но я не хочу строить жизнь вокруг исправления прошлого. Мне важнее понять, что я могу сделать сейчас.

— Что вы хотите сделать в ближайший год?

— Вернуться к профессиональной работе не на уровне мечты, а на уровне ежедневного действия. Проверить несколько форматов, собрать продукт, понять, как он живёт в реальности, а не в моём представлении. И при этом сохранить тот ритм, который подходит моей семье.

— И всё же: что осталось от той девочки из Южно-Сахалинска, которую я помню?

— Упрямство. И, наверное, любопытство к следующей жизни. Даже когда мне тяжело, мне всё равно интересно, что будет дальше.

Андрей Заруев, главный редактор GetCelebrity.com